KollabiuM
Людмила МастероваУрок добра
Я в первом классе, что ли, училась. Умная была девочка. Но когда в дверь позвонили и на моё «кто там» сказали старушкиным жалким голосом: «Открой, девочка, я баба Зина (может, не Зина), у вас тут уборщица я», я открыла. Посмотрев, конечно же, в глазок. Бабушка же. И в глазке такая вся махонькая, в платочке, грустная стоит. Мнётся ножками в тапочках сбитых. А родители где твои? — спросила Бабазина, цепко осмотрев коридор. Надо сказать, мы не скудно жили. И в коридоре стояла вполне себе польская мини-стеночка, на стенах висели чеканки, на трюмо стояли мамины французские духи и хрустальная ваза с тюльпанами. — На работе. Я одна. Уроки делаю. — В голосе моём звучала гордость и уверенность очень взрослого ответственного человека. — Молодец какая! А я вот пришла чего. Внучек захворал у меня, надо ему лекарства и молочка купить, а зарплату только завтра дадут. Я тут уборщица у вас, все меня знают... Ты же меня знаешь? Баба Зина я. — Знаю! Хотя я, конечно же, не знала. Но сказать «не знаю» было стыдно. Бабазина же. Все знают. Уборщица. Уважаемый человек. Положено знать. — Ты мне, девочка, дай рубля два взаймы. Я потом верну, когда зарплату дадут. Уборщица я тут. Баба Зина. Внучек захворал. Слёзы потекли по морщинистому доброму лицу бабы Зины. Двух рублей у меня не было. Но около стеклянной вазы, очень даже на виду, лежал червонец (или даже два). Мама его туда положила, чтоб вечером отнести в сберкассу. Но это были чужие деньги — мама работала тогда страховщицей, так что у нас на тумбочке всегда болтались эти страховые чужие взносы. Кто возьмёт-то? Все же свои... - Нет двух рублей, Бабазина, - огорчилась я. - Ой стойте! Погодите тут. Я вспомнила. У меня копилка же есть. Сейчас я настучу вам... Бабазина не успела даже глазом моргнуть, как я бегом рванула на кухню, достала из шкафчика бутылку из под Советского, где накопилось уже достаточно десятикопеечных монет. Села на пол, и принялась усердно настукивать из горлышка два рубля мелочью. Бабазина там в коридоре покашливала. Чем-то тихонько двигала... может вазой? Периодически спрашивала "ну как, настучала"? - Ещё сорок копеек надо, погодите. Я быстро. Я отдала ей два рубля десять копеек. Внучку на молочко и лекарства. Она сказала быстро, скомкано "спасибо, девочка, я послезавтра верну с зарплаты". Ушла. И больше никогда я её не видела. Родители, когда я им гордо рассказала о том, как я спасла хворого внучика бабзины двумя рублями, орали как истошные. И не денег жаль было им. А просто в те дни ходили по квартирам воры, и уходили из домов не с двумя рублями, а вынеся весь дом и вырубив доверчивых хозяев иногда насмерть. Ох и орали. - Я же хотела как лучше, мальчику молочка чтоб она купила, - ревела я белугой. Но, в общем, понимала, что они правы, что я лоханулась, что бабазина никакая не бабазина, а вор. Но всё равно верила немножко, что есть там хворый этот внучек, и что на мои два рубля ему будет молочко и даже булочка. - Просто она дурочку эту увидела и пожалела, - уже успокоившись, вздохнула мама. - Может и хорошо, что ты пошла ей из копилки своей стучать мелочь. Может, она по-человечески ребёнка не стала трогать... Эээх, Лариска, дура ты у нас. Умная. Но дура. - А там на тумбочке ведь деньги... - Ой... - Мама побежала в коридор. Оттуда крикнула недоумённо и напугано. - Лежат. Все здесь. Не заметила она что ли. - Или дурочку нашу пожалела, - вздохнул папа. Я снова заревела белугой. *** Прими, Бабзина, радихриста. На здоровье. Думаю, мальчик всё же был!
